Что такое перевод?

Виктор Голышев (легендарный переводчик) об искусстве перевода, Сэлинджере, Оруэлле и о том, как изменились английский и русский языки.

“Книжки тоже стареют.”
“Под конец Сэлинджер стал писать довольно фигово.”
“Мат — это распущенность.”
“Только кажется, что компьютер упростил жизнь. Ошибок и опечаток в книжках точно стало больше.”
“Только маньяки могут переводом заниматься.”

Первый рассказ, который я перевел, был Сэлинджер — про банановую рыбку. А тогда Сэлинджера здесь еще никто не переводил и не читал. Этот рассказ мы перевели быстро и затем совали куда-то, но никто не брал. Потом писатель Борис Балтер отнес его в газету «Неделя», где он и вышел, пролежав там год. Все сомневались, печатать или нет — как же так, главный герой застрелился. Рассказ дался очень легко, полрассказа я сделал за три дня. Правда, правили потом долго, но занятие мне понравилось.

Сэлинджера до сих пор помню. Его до сих пор читают, и почти все «Над пропастью во ржи» читали. Он в жилу попал со своими подростками, которые не могут взаимодействовать со взрослым миром. От этой книжки никуда деться нельзя — это классика. В ней поднята вечная проблема. Когда я прочел эту книгу, уже в довольно взрослом возрасте (года 22), она на меня очень сильно подействовала. Там очень много жаргона, но тебе все понятно. Так все слова поставлены, что даже не надо в словарь жаргона лезть.

Под конец Сэлинджер стал писать довольно фигово. И везде это ощущение духовного аристократизма и собственного превосходства, местами необоснованное и вредное для него самого. Собственно, его биография как-то этому последовала — он тоже ушел в свою комнатку, потом этот его буддизм. Тогда я думал, что этот писатель ненадолго, что он быстро кончится.

Вообще по первым двум страницам видно, будешь ли ты дальше читать. А по трем уже ясно — хочешь ли ты это переводить. По набору деталей, по тому, как фраза устроена, по ритму. Сравнивать переводы одной книжки — довольно скучное занятие, потому что книжка действует не одной фразой, а массой. Хорошо читается или нет. Плохой перевод можно отличить — в переводе не может быть никакой неточности. Неточность определяется лишь тем, что ты что-то просто не можешь перевести.

Все происходило случайно. Увидишь какой-нибудь хороший рассказ или повесть — ну и переведешь. Особо большого выбора не было. Что понравилось, то и переведешь. Не то чтобы перебирал. Вопрос в том, чтобы подошла книжка. По заказам я не работал, ну, может, перевел одну-две повести, когда знакомый редактор просил. А так я сам всегда выбирал и пытался уже это дело навязать. Не всегда успешно. Иногда проходило семь лет, когда книжку переведешь, а ее не хотят печатать. Но тогда можно было. Сейчас почти нельзя, потому что тогда была идеология замешана, а сейчас все на деньгах. Все считают, получат они за это деньги или не получат.

Конечно, я знал, что какие-то книги не пройдут. Например, Оруэлл тогда не мог быть напечатан. Я перевел «1984» году в 1987-м, но знал ее раньше. Я бы взялся за нее и за двадцать лет до этого, только ее нельзя было даже дома держать. Своей не было, брал у кого-то, но не в библиотеке точно. Я переводил не очень долго, год, наверное, но книга была довольно мучительная. Садишься за нее и моментально в этот ужас погружаешься. Она элементарно отравляет, когда ты ее переводишь. После нее я довольно долго болел простудой. Потом в какой-то период даже Стейнбека нельзя было переводить. Потому что, когда была война во Вьетнаме, он там полетал с кем-то и похвалил их войска, а у нас же бдительные все.

Когда переиздавали «Банановую рыбку», я, может, слова четыре исправил. Неохота, ну и к тому же от добра добра не ищут. И потом, переводы, наверное, стареют, и книжки тоже стареют. Это все мифология, что они не стареют.
Опыта прибавляется. Тогда же не все можно было узнать: не было никаких интернетов, словарей — очень ограниченное количество. Иногда из-за какой-нибудь цитаты или названия картины можно целый день провести в библиотеке.

Тогда литература другая была. Ничего не надо было узнавать особо исторического или какой фирмы рубашка. Там жизнь простая: земля какая-то, люди ездят. В крайнем случае, надо посмотреть, как устроена тележка. Или, когда переводил Стейнбека, надо было узнать, как деревянный мост строится. Это конкретные вещи, и не нужен был интернет — словарь есть, а про мосты можно найти книжку в библиотеке.

Без интернета было тяжело, но почему-то и проза была такая, что не требовала знания каких-то мелких вещей или названий фирм. Мы стали жертвами рекламы. В прозе нет фактов, только вымысел.

Жаргон переводить очень сложно. Он не всегда переводится. Невозможно, когда они изображают негров. Перевод вообще всегда связан с потерей, потому что он привязан ко всей истории, ко всей материальной жизни. И какие-то нитки рвутся при переводе. Негров у нас нет, и мы не знаем, как они разговаривают. Писатель очень часто фонетически их речь искажает. Я даже слышу тембр, как они разговаривают. А воспроизвести это невозможно, потому что у нас их нет, вот и все.

Американские клише нельзя перевести русскими. Это как с просторечием — ты сразу перетаскиваешь куда-то в Рязань. И получается такая липа — с одной стороны, Рязань, а с другой стороны, ты все равно пишешь с придаточными предложениями, с «который» и деепричастиями. Нет, даже пословицу неудобно переводить, хоть и есть у нас какие-то параллели. Нужно выкручиваться и придумывать самому, просто мозгов иногда не хватает. Переводить сатиру тоже мучительно. Я пару раз пробовал, и мне что-то не очень охота это делать, потому что ты каждый раз сомневаешься — у тебя смешно получилось или нет? А некоторых так вообще очень сложно переводить. Например, у О. Генри не чистый юмор, у него язык какой-то вывернутый, такой же, как у Зощенко. Очень трудно параллели найти.

Лучше за такие переводы не браться, где ты знаешь, что много потеряешь. Это учитываешь каждый раз — можешь ты это перевести или нет. Говорят, что можно перевести все, но тут важна твоя личная оценка.

К мату я никак не отношусь, как к погоде: ну, бывает погода плоховатая. В переводе мату можно найти замену. Я не считаю, что мат — это какой-то инструмент. Это скорее распущенность. Для комического эффекта его можно употребить, а вот чтобы натуральные ругательства — я никогда не использую. В американских книжках даже 40-х годов слова «fucking» еще не было.Оно ничего не значит, просто усиление. Как у нас слово «реально». Поэтому бессмысленно это слово переводить нашим аналогом — там-то оно ничего не значит, а наше заборное слово как бы стягивает на себя пространство и торчит из прозы. Мне кажется, что это просто плохая услуга автору.

Это только кажется, что компьютер упростил жизнь. Ошибок и опечаток в книжках точно стало больше. Что упростилось? Раньше взял рукопись, отнес в издательство. Сейчас отправил по электронной почте. Скорость? Ну какая скорость? Мне полчаса доехать до редакции. А потом она будет те же полгода валяться в редакции. Тут ничего не изменилось.

Появилось больше слов и понятий, но все равно речь оскудела. Потому что жизнь стала быстрее и лихорадочнее. Чувства более простые, коротенькие, реакции быстрые. Какая, на фиг, рефлексия, когда надо бежать на работу? Но жизнь меняется, ты не можешь встать на пути паровоза, он тебя все равно задавит.

Переводить с русского на английский — если это не твой родной язык, никогда ничего не переведешь. Я не так хорошо язык знаю. Гораздо легче самому что-то написать, чем перевести с русского. Пушкина не могут перевести. Почему он не получается, не знаю. Плюс рифмы. Но лучше хоть как-то, чем никак.

Я лет 50 этим занимаюсь. А что я еще могу? Я больше ничего не умею.

Что такое перевод?

Читайте также:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *