Эдгар Аллан По.

Концепция творчества
(от администратора: очень интересная заметка о творчестве и тех шагах, которые необходимо предпринять, чтобы достичь хорошего результата)

Чарльз Диккенс в заметке, лежащей в данный момент перед мной, ссылаясь на сделанное мной же исследование конструкции «Барнеби Раджа», сказал «Между прочим, вы знаете, что Годвин писал своего «Калеба Вильямса» с конца?».

Я не думаю, что Годвин держался строго такой схемы сочинения и то, что он действительно говорил о «Калебе Вильямсе» находится не совсем в соответствии с размышлениями Диккенса, но автор «Калеба Вильямса» был очень хорошим художником и не мог не знать о пользе такого приёма.

Нет ничего более очевидного, чем то, что каждый сюжет, заслуживающий славы, должен быть настолько тщательно разработан, чтобы была ясна развязка, прежде чем автор возьмется за перо для написания произведения. Лишь обладая готовой развязкой, можно сообщить сюжету характер причинности и последовательности, согласовывая все детали, и в особенности общий стиль произведения с развитием авторского намерения.

Только с помощью готовой концовки можно сообщить сюжету характер причинности и последовательности, согласовывать все детали и особенно общий стиль с развитием замысла.

Я предпочитаю начинать с размышлений об эффекте. Стремясь сохранить оригинальность (тот, кто изменяет самому себе, рискует обойтись без этого простого способа быть интересным), я спрашиваю себя, что я выберу из эффектов, рассчитанных на сердце, ум или, обобщенно говоря, душу. Выбрав сюжет, я думаю, как сделать яркий эффект – обыденными событиями и неординарным стилем, или неординарными событиями и обычным стилем. Я ищу в своей душе лучший вариант.

Я часто думал о том, что если бы в журнале появился детальный, пошаговый рассказ автора о процессе написания его произведения до самого конца, то это было бы интересно. Почему его ещё никто не написал? Я не буду много говорить по этому поводу – но, возможно, главной причиной является авторское самолюбие. Большинство писателей (особенно поэты) предпочитают, чтобы публика полагала, что они сочиняли в особом проблеске вдохновения или руководствуясь феноменальной интуицией и, наверняка, испугались бы дать публике заглянуть за кулисы.
С другой стороны, мне известно, что автор не всегда в состоянии вспомнить шаги, которые он предпринял. Как известно, идеи, появившиеся вперемешку и плохо обработанные, просто забываются. Что касается меня, я не разделяю высказанных выше опасений и не испытываю никаких затруднений, чтобы вспомнить развитие моего сочинения.

Я выбираю поэму «Ворон» как наиболее знаменитую.

Первые мои мысли были о размере. Если литературное произведение слишком длинно, чтобы быть прочитанным за один раз, то мы теряем единство эффекта, ибо в чтение за два присеста вмешиваются посторонние дела.

Имея в виду эти соображения по поводу того, как добиться сильного возбуждения, не слишком большого для публики и не слишком маленького для критики, я решил, что поэма будет состоять примерно из 100 стихов.

Мои следующие размышления состояли в выборе эффекта. И я во время сочинения поэмы всегда помнил, что она должна быть понятна всем и каждому. Я отклонюсь от темы, если я возьмусь доказывать уже несколько раз доказанный мною тезис, что Красота – главная тема поэзии. Однако, скажу немного слов для разъяснения моей задумки, которую нередко искажают: одновременно напряженное, возвышенное и чистое наслаждение, как я верю, находится в созерцании Красоты; в самом деле, когда люди говорят о Красоте, они понимают не качество, как полагают некоторые, не эффект, а понимают именно такое состояние души (не сердца и не разума), о котором я сказал выше и которое следует из Красоты.

Сочтя Красоту своей сферой, мой следующий вопрос был направлен к выбору тона, для лучшего её проявления. И весь опыт показывает, что этот тон должен быть грустным.

Длина, тема и тон были уже определены, и я начал искать индуктивным методом какую-нибудь артистическую диковинку, которая могла бы послужить стержнем, чтобы вся структура поэмы заработала. Тщательно раздумывая об артистических приемах – понимая это в исключительно театральном смысле – я, конечно же, увидел, что ни один из них не используется так часто как рефрен. Общеупотребимости было достаточно, чтобы уверить меня в его достоинстве и избавить меня от необходимости анализирования этого приёма. Я, однако же, думал о нём как о допускающем улучшение средстве и скоро убедился в его примитивном состоянии. В общеупотребимом варианте рефрен годится только для лирических текстов, а в объем впечатлений зависит от его однообразия – в звуках и мыслях. И удовольствие от рефрена только в похожести и повторении.

Я решил изменить и усилить эффект, но сохранить звуковое однообразие, постоянно изменяя мысль. Иначе говоря, я решил создать серию новых эффектов, являющихся изменениями рефрена, который был бы почти всегда постоянен.

Когда эти положения были установлены, я задумался о характере рефрена. В силу того, что рефрен планировалось применять много раз по-разному было ясно, что он должен быть краток, ибо трудно по-разному использовать приложение большой длины. Краткость фразы прямо пропорциональна простоте изменений применения. Так я решил, что лучшим припевом будет припев из одного слова.
Следующим вопросом был вопрос о характере этого слова. Задумав рефрен, надо было разделить поэму на строфы и ставить рефрен как завершение каждой строфы. Этот рефрен, чтобы обладать силой, обязан быть сонорным и тянущимся, и эти мысли привели меня со всей неизбежность этого к выбору «O» (самой сонорной гласной) в сочетании с «R» (самой тянущейся согласной).
Звук рефрена был определен и возникла необходимость выбрать слово с ним и одновременно полностью согласующимся с меланхоличным тоном, выбранным мною для поэмы. В подобном поиске нельзя было не натолкнуться на слово «Nevermore». И в самом деле, оно прежде всех других приглянулось мне.

Следующим вопросом был повод для постоянного использования этого слова. Я заметил, что трудно найти удачный предлог для постоянного повторения, и не мог не заметить, что эта трудность исходит от мысли о том, что это слово должно постоянно говориться человеком. Короче говоря, трудность состояла в примирении этого повторения с причинами для повторения разумным существом этого слова. Немедленно пришла идея о неразумном существо, но которое при этом может говорить. Сперва мне представился попугай, но он был заменен на ворона, также способного говорить, но более вписывающегося в задуманное мною.

Я наконец-то пришел к концепции Ворона, проклятой птицы, монотонно повторяющей слово «Nevermore» в завершении каждой строфы в меланхоличном тоне на протяжении около ста строчек. Не упуская из головы вид объекта, превосходного и идеального во всех отношениях, я спросил себя: «Какая из самых меланхоличных тем самая меланхоличная, по мнению человечества?»,- и ответил: «Смерть». «А когда, – спросил я себя, – самая печальная из тем ещё и самая поэтичная?». Принимая во внимание вышесказанное, ответь дать просто: «Когда она Смерть находиться в симбиозе с Красотой. Из этого следует, что смерть прекрасной женщины – самый поэтичный сюжет в мире, и также несомненно, что для этой темы лучше всего подойдут уста любящего прекрасную женщину и потерявшего её».

Я увидел, что могу сделать так, чтобы возлюбленный спрашивал, на что получал бы ответ от ворона – «Nevermore»; что могу сделать первый вопрос самым обычным, второй – менее, третий – ещё менее и так далее, пока герой не будет пробужден от своей беспечности печальным повторяющимся словом «Nevermore» и думами о зловещей славе этой птицы, пока герой не будет задавать совсем другие вопросы, продиктованные суеверием и отчаянием, которое наслаждается в самоистязании. Он будет задавать вопросы не потому что он верит в пророческий или демонический характер птицы (которая, по мнению его разума, лишь повторяет заученное), но потому что он видит сумасшедшее удовольствие в формулировании вопроса и получении ответа, которое очень прелестно, потому что очень невыносимо и печально.

Отметив возможность, открывшуюся мне, или, строго говоря, возможность для развития структуры поэмы, я сперва установил кульминационный момент т.е. когда «Nevermore» будет произнесено в последний раз – когда ответ будет самым безнадежным, преисполненным отчаянием и печалью.

Теперь я скажу, что поэмы была начата с конца (как и должны писаться все произведения) – на этом этапе предварительных соображений я коснулся первом бумаги, чтобы сочинить шестнадцатую строфу.

Я сочинил эту строфу в первую очередь, чтобы у меня была написана высшая точка напряжения, чтобы затем я мог изменять, понижать эмоциональный накал предшествующих вопросов героя, а также, чтобы я мог сравнивать эту строфу с другими для предотвращения того, чтобы другая не произошла её по силе. Если бы я написал в дальнейшем более сильные строфы, мне следовало бы, несомненно, ослабить их, чтобы не оттенить эффекта шестнадцатой строфы.

Очевидно, что я не претендую на новизну не в ритме, ни в метре «Ворона». Ритм – хорей, стих восьмистопный, в каждой строфе – 6 строк, в первой и в третьей строке – восемь стоп, во второй, четвертой, пятой – семь с половиной, в шестой – три с половиной. Все эти разновидности были использованы и до меня, и оригинальность «Ворона» в том, что все эти разновидности входят в одну строфу. Ничего похожего ранее сделано не было.

Я поместил героя в его комнату, священную памятью о прежней обитательнице. Комната богата меблирована.

Я придумал бурную ночь, во-первых, дабы ворон искал убежища, во-вторых, для контраста со спокойной обстановкой комнаты. Я поместил птицу на бюст Паллады, чтобы тоже для контраста между мрамором и опереньем. Понятно, что бюст мне пришел в голову из-за птицы. Бюст Паллады был выбран как очень соответствующий образованности героя и из-за величественности слова «Паллада».

Посередине поэмы я снова применил приём контраста, чтобы сделать более глубоким впечатление. Вход ворона носит фантастический и почти смешной (в рамках допустимого) характер. Он появляется, порхая и кокетничая.

Обеспечив эффектную концовку, я немедленно понизил фантастичность, мой тон стал чрезвычайно серьезным, начиная со следующей строфы, со строчки «Но Ворон сидел отрешенно на неподвижном бюсте, сказав только…».

С этого момента герой больше не шутит – и не видит ничего фантастичного в поведении ворона. Он говорит о нём как о мрачном, неловком, ужасном, худом, зловещем вороне из прошлого и чувствует взгляд глаз, полных огня, буравящих его грудь.

Это изменение внутреннего состояния героя приготовляет читателя к тому же и настраивает его соответственно развязке, наступающей теперь как можно быстрее.

Когда последний раз Ворон повторяет «Nevermore» на вопрос героя, встретит ли он свою любимую в другом мире, поэму можно считать в самой естественном смысле, как простое повествование можно считаться конченной. Всё до этого момента укладывается в рамки реальности. Ворон, заучивший одно слово «Nevermore», сбежавший от контроля своего владельца, из-за страшной бури вынужден искать убежища в светившемся окне – окне комнаты студента, наполовину погруженного в книге, наполовину в память о покойной любимой. Оконная створка, распахнутая крыльями птицы, которая уселась на месте, недоступном для студента, забавляющегося случившимся и спрашивающего у птицы, как её зовут (без надежды на ответ). На это ворон отвечает заученным словом «Nevermore», которое отзывается печалью в сердце студента. Потом студент говорит вслух мысли, порожденный случившимся, и вновь поражается слову «Nevermore». Студент пытается понять причину этого, но побужденный человеческой потребностью в самоистязании и побужденный суеверием, задает вопросы птице, специально подобранны для того, чтобы получить наслаждение от ответа. В этой склонности сердца к самомучению, поэма в естественном смысле получается логичное окончание. И ничего не переступает границ реальности.

Но в сюжетах, так излагаемых, пусть и умело и ярко, всегда будет сухость, отталкивающая взгляд художника.

Придерживаясь таких взглядов, я добавил две последние строфы, чтобы их смысл проникал во все и чтобы их значение предшествовало им. Тайный смысл становится очевидным в строчке «Вынь клюв из сердца и улети за дверь. Ответил ворон: «Nevermore»».

В словах «Из моего сердца» сильнейшая метафорическая экспрессия в поэме. Они с ответом заставляют искать моральный смысл в предшествующих строфах. Читатели начинают воспринимать ворона как эмблему, но не раньше последней строчки последней строфы будет ясно намерение автора сделать его эмблемой вечной печальной памяти о покойных.

Оригинал:

Эдгар Аллан По.

Читайте также:

1 комментарий

  1. Виктор:

    Мы в соц. сетях:

    Google+

    Twitter:

    Одноклассники:

    Facebook:

    Сделайте лично мне одолжение – подпишитесь!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *